Самообложение, кулътсбор, единовременный налог и другие платежи
Самообложение — сбор средств на местные нужды (строительство школ, больниц,
дорог и тому подобное), проводившийся по решению сельского схода. Однако свой
самодеятельный характер это установление в годы коллективизации очень быстро
утратило, превратившись в самый обыкновенный налог. Это легко проследить по
постановлениям ЦИК и СНК СССР «О самообложении сельского населения» 1927 14 ,
1930—1935 годов.
И все-таки именно сельским Советам и обществам принадлежало право определять
и цели самообложения, и его общую сумму15, и размер индивидуальных взносов в
виде одинакового для всех жителей данного селения процента к сельхозналогу.
Кроме того, сельсоветы сами распоряжались средствами, собранными по
самообложению. Причем эти средства могли расходоваться только на цели,
предусмотренные постановлением сельского схода о самообложении, и тратить их на
какие-либо другие нужды, в том числе на административные, было запрещено. С
началом коллективизации село теряет и эти права. С 1931 года ставки
самообложения устанавливаются законом, причем впервые вводятся
дифференцированные ставки для разных групп крестьян. Раньше размеры взносов по
самообложению у крестьян одной деревни тоже были разными, но принцип
определения индивидуальных взносов
— процент к сельхозналогу — был для всех один. Чем богаче крестьянин, тем больше
сельхозналог с его хозяйства, а следовательно, и взнос по самообложению.
Теперь (как это было сделано ранее по отношению к сельхозналогу) крестьян
разбивают на неравноправные группы (колхозники, единоличники, «кулаки») и
размеры самообложения ставятся в зависимость исключительно от принадлежности к
той или иной группе, а не от доходов крестьянина.
С 1933 года сельсовет перестает быть полновластным распорядителем средств,
собранных по самообложению: значительная их часть начинает поступать в районные
бюджеты. Из постановлений о самообложении исчезает запрещение использовать эти
средства на цели, не предусмотренные постановлением сельского схода. По сути
дела, самообложение становится своего рода местным (и в то же время
повсеместным) налогом.
Для рядовых единоличников размер взноса по самообложению в первой половине
тридцатых годов колебался в пределах от 50 до 150 процентов оклада
сельхозналога, а для крестьян, облагавшихся в индивидуальном порядке, он почти
на протяжении всего этого периода был равен двум окладам сельхозналога!
Рассчитаем для примера взносы по самообложению для нашего условного
единоличника, опираясь на приведенные выше цифры сельхозналога на его
хозяйство. В 1930 году законом устанавливался лишь максимальный размер
самообложения для селения в целом— половина общей суммы сельхозналога со всего
селения, а размер индивидуальных взносов определялся сельским сходом.
Вероятно, не будет большой ошибки предположить, что и размеры индивидуальных
взносов колебались где-то около тех же 50 процентов оклада сельхозналога
каждого крестьянского хозяйства и что наш единоличник поэтому должен был
уплатить в этом году по самообложению около 11 рублей. В 1931 году ему
пришлось бы заплатить от 50 до 100 процентов оклада сельхозналога за этот год,
или от 14 до 29 рублей, в 1932-м — 100—150 процентов оклада сельхозналога, или
от 45 до 67 рублей, в 1933-м — 60—100 процентов оклада сельхозналога, или от 34
до 57 рублей, в 1934 году ставки самообложения установлены в пределах 100
процентов оклада сельхозналога, то есть в нашем случае — до 83 рублей, в 1935
году ставки вроде бы снизились до 40—60 процентов оклада сельхозналога, а на
деле — в связи с резким увеличением последнего — возросли: нашему единоличнику
пришлось бы заплатить в этом году от 84 до 126 рублей. В то же время колхозники
платили по самообложению: в 1931-м — от 4 до 8 рублей, в 32-м — от 5 до 14
рублей, в 33-м — 8— 16 рублей, в 34-м — 5—20 рублей, в 35-м — всего 3—9 рублей.
Как видим, взносы единоличников в несколько раз превышали взносы колхозников,
причем если взносы колхозников росли незначительно (а в 1935 году даже
снизились), то взносы единоличников, судя по нашему примеру, увеличились в
среднем в девять раз.
В 1931 году правительство, «учитывая рост доходов деревни в 1930 и 1931 гг.» (
?! ) и «принимая во внимание необходимость укрепления районных и сельских
бюджетов», постановило провести «единовременный сбор на нужды хозяйственного и
культурного строительства в сельских районах», то есть на те же цели, что и самообложение. Но, «несмотря на целевой
характер, культсбор в процессе его дальнейшего проведения превратился в
постоянный источник доходов бюджета без закрепления поступающих по нему средств
за определенными видами бюджетных расходов» (Г. JI. Марьяхин, с. 148). Иначе
говоря, эти средства расходовались как угодно, без оглядки на «нужды
хозяйственного и культурного строительства» деревни. С этого времени сбор стал
проводиться ежегодно и слово «единовременный» из его названия исчезло (см. 1931,
№ 34; 1932, № 10; 1933, № 31; 1934, № 38; 1935, № 31).
Ставки культсбора также устанавливались в процентном отношении к окладу
сельхозналога, но не текущего, а предыдущего года. Для рядовых единоличников
они в первой половине 30-х годов колебались от 65 до 200 процентов оклада
сельхозналога. Так называемые «кулаки» в первые два года проведения культсбора
платили его в размере одного, а в последующие годы — двух окладов своего
сельхозналога. В отличие от взносов по самообложению платежи по культсбору были
и для колхозников довольно высокими: максимально ставки доходили до 60 (в 1933
году) и даже до 80 рублей (в 1934-м). Но платежи единоличников всегда были
выше, что специально оговаривалось в каждом постановлении по культсбору. Чтобы
оценить тяжесть сбора для единоличников, «примерим» его ставки на нашего
условного единоличника: в 1931 году он должен был заплатить сбор в размере 65
процентов оклада сельхозналога за предшествующий год, то есть около 15
рублей; в 1932-м — уже сто процентов оклада сельхозналога за 31-й год, или 29
рублей; в 1933-м—от 75 до 200 процентов с/х налога за 32-й год, при том же
отношении к окладу сельхозналога предыдущего года — от 62 до 145 рублей.
В среднем за пять лет ставки культсбора для единоличников, если судить по нашему
примеру, выросли в семь-восемь раз.
Сбор на хозяйственное и культурное строительство проводился не только в деревне,
но и в городе. Рабочие и служащие платили его в зависимости от своего
месячного заработка, причем (как и в отношении подоходного налога) существовал
необлагаемый минимум, который в первой половине 30-х годов трижды повышался: в
1931 —1933 годах от уплаты сбора освобождались рабочие и служащие с месячным
заработком до 75, в 1934-м — до 100, а в 1935-м — до 140 рублей. Если бы тот же
необлагаемый минимум применялся и в деревне, то нашему единоличнику (который
мог считаться середняком) за эти пять лет ни разу не пришлось бы платить
культсбор, так как его месячный заработок был значительно меньше необлагаемого
минимума: в 1931 году он равнялся 29 рублям, в 1932-м — 34 рублям, в 1933-м —38,
в 1934 году — 47, а в 1935-м — 69 рублям. Между тем только по культсбору он
должен был платить иногда гораздо больше того, что составляло его месячный
заработок.
Чтобы иметь возможность сравнить тяжесть обложения культсбором крестьян и
горожан, возьмем более зажиточного единоличника с месячным заработком 80 рублей
(годовой доход 960 рублей). В 1932 году сельхозналог с этого дохода составил бы
почти 209 рублей, а значит, в 1933-м этому крестьянину пришлось бы уплатить по
культсбору от 157 до 418 рублей. Рабочий или служащий с тем же уровнем доходов
заплатил бы всего 13 рублей, то есть даже по сравнению с минимальной ставкой
культсбора единоличника в 12 раз меньше.
В годы коллективизации с единоличников дважды — в 1932-м и в 1934-м — взимался
специальный «единовременный налог на единоличников», вводившийся без каких-либо
объяснений.
В 1932 году этот налог взимался следующим образом: крестьяне с годовым доходом
до ста рублей платили от 15 до 20 рублей, что составляло две-три ставки
сельхозналога этой группы хозяйств; крестьяне с годовым доходом свыше 100 рублей
платили этот налог в размере от 100 до 175 процентов оклада сельхозналога (для
нашего условного единоличника это означало: от 45 до 79 рублей). Единоличники,
облагавшиеся в индивидуальном порядке, вносили двойной оклад сельхозналога за
этот год (№ 476).
В 1934 году ставки единовременного налога для беднейших хозяйств с годовым
доходом до 200 рублей были резко увеличены: те из них, которые не имели ни
рабочего скота, ни рыночных доходов, должны были платить от 15 до 25 рублей
(это 60—100 процентов ставки сельхозналога); безлошадные хозяйства, имевшие
рыночные доходы, платили от 30 до 50 рублей (это 120—200 процентов ставки
сельхозналога); тем же, у кого была лошадь, приходилось платить от 50 до 125
рублей (то есть от двух до пяти окладов сельхозналога).
Для хозяйств с годовым доходом свыше 200 рублей отношение единовременного к
сельскохозяйственному налогу сохранилось почти то же, что и в 1932 году:
75—175 процентов — для рядовых единоличников, 200 процентов — для облагавшихся
в индивидуальном порядке. Но, поскольку сильно возрос сам сельхозналог, резко
увеличились по сравнению с 32-м годом и размеры единовременного налога с этих
хозяйств. Так, нашему единоличнику пришлось бы теперь заплатить от 62 до 145
рублей — в полтора-два раза больше, чем в 1932 году.
В результате, несмотря на уменьшение числа единоличных хозяйств, поступления
по единовременному налогу в 1934 году по сравнению с 32-м в два раза возросли
(Г. JI. Марьяхин, стр. 148).
В постановлениях по единовременному налогу имелась статья, представляющая
особый интерес: «Хозяйства, злостно не выполняющие заданных им планов посева и
обязательных поставок сельскохозяйственных продуктов государству, облагаются
единовременным налогом на общих основаниях, а сумма налога с них удваивается». В
соответствии с этой статьей в ряде случаев единовременный налог мог достигнуть
размеров облагаемого годового дохода крестьянина или даже превысить его.
Например, с бедняка-единоличника, имевшего годовой доход до ста рублей, если он
торговал картошкой на рынке, в 1934 году можно было взять единовременный налог
в 50 рублей, а если он при этом не справлялся с государственными поставками
(что для такого хозяйства было вполне естественно), то единовременный налог с
него удваивался и достигал размеров его годового дохода — ста рублей. Если же
государственные задания не выполняло чуть более благополучное хозяйство, в
котором имелась лошадь, но годовой доход которого не превышал 200 рублей, то
единовременный налог с этого хозяйства мог составить 250 рублей и превысить
размер его облагаемого дохода.
Помимо налогов, существовали и различные виды неналоговых платежей: по
обязательному окладному страхованию, за распространяемые в «добровольно —
принудительном» порядке облигации госзаймов, акции Трактороцентра и другие. Наш
единоличник, например, в 1932 году за обязательное страхование своей коровы,
лошади и четырех гектаров посевов должен был бы заплатить около 20 рублей —
почти половину оклада сельхозналога за этот год 16.
Обязательное окладное страхование, по сути дела, являлось завуалированной формой
налога. Иначе трудно объяснить необходимость принудительного страхования почти
всего крестьянского имущества. Характерно, что не выплаченные в срок страховые
платежи взыскивались так же, как и недоимки по налогам: имущество неплательщика
описывалось и продавалось. За неуплату страховых взносов так же, как и за
неуплату налогов, можно было привлечь к уголовной ответственности. Более того,
в правилах обязательного окладного страхования до мельчайших подробностей
проводился тот же «классовый подход», который господствовал в налогообложении:
по всем видам страхования единоличники платили больше, чем колхозники, а при
наступлении так называемого страхового случая (пожар, гибель посевов, скота и
тому подобное) получали от государства меньше. При этом в наихудшем положении
опять-таки находились «кулаки», то есть крестьяне, облагавшиеся сельхозналогом
в индивидуальном порядке. Ставки страховых платежей для них были в три раза
выше, чем для единоличников. Если же у такого крестьянина, к примеру, сгорал
дом, то ему выплачивали лишь половину страховой оценки сгоревшего имущества,
тогда как рядовому единоличнику возмещали 85 процентов, а колхозам и
колхозникам — полностью (см., например, 1931 г., № 276). Вероятно, это
единственный в истории случай социальной дискриминации в области страхования.
Так сколько же в общей сложности должен был платить единоличник государству в
это время? Постановления ЦИК и СНК СССР — при том, что они дают лишь средние по
Союзу и республикам ставки
и нормы доходности, при огромном разнообразии хозяйственных условий в нашей
стране, при существовании ряда местных сборов и не поддающихся учету платежей —
могут дать на этот вопрос только весьма приблизительный, ориентировочный ответ.
Просим читателя помнить об этом. Единственное, что мы можем сделать,— это
подсчитать приблизительную сумму платежей единоличника по сельхозналогу,
самообложению, культсбору (с добавлением единовременного налога в 1932-м и 1934
годах). Поскольку ставки самообложения, культсбора и единовременного налога
устанавливались в процентном отношении к годовому окладу сельхозналога, мы
можем представить сумму крестьянских платежей за год через годовые оклады сельхозналога, приняв оклад данного
года за единицу17: см. таблицу 1 в конце статьи.
Как видим, единоличники всех трех групп уплачивали в год по нескольку окладов
сельхозналога, причем не только так называемые «кулаки», но и беднейшие
крестьяне, платившие сельхозналог по твердым ставкам. Каково же было этим
псевдокулакам, которым приходилось платить по пять — семь окладов в год и без
того грабительского сельхозналога! Теперь попытаемся представить сумму
платежей единоличников за год в денежном выражении.18 Возьмем сначала группу
хозяйств с годовым доходом до 100 рублей, которые с 1932 года облагались
сельхозналогом по твердым ставкам (в тех случаях, когда в законе дается
минимальная и максимальная ставка налога, мы брали минимальную ): см. таблицу 2.
Таким образом, хозяйства, которые до начала «сплошной коллективизации» полностью
освобождались от налогов, в первой половине 30-х годов должны были, по самым
минимальным подсчетам, отдавать государству в виде налогов в среднем более 40
процентов своих нищенских доходов.
О размере ежегодных платежей единоличников, плативших сельхозналог по
прогрессивным ставкам, можно судить на примере нашего единоличника (расчет в
рублях сделан также на основе минимальных ставок самообложения, культсбора и
единовременного налога): см. таблицу 3.
Получается, что за пять лет (1931 — 1935) наш середняк только по основным
налогам выплатил бы минимум 37,4 процента своего суммарного облагаемого дохода
за эти годы. Если же взять максимальные ставки самообложения, культсбора и
единовременного налога, то этот процент составит 53,4. В действительности он
скорее всего был значительно выше, так как реальный доход единоличника был,
несомненно, меньше облагаемого, исчислявшегося по взятым «с потолка» нормам и
посевным планам и существовавшего только на бумаге. Кроме того, как уже
говорилось, во всех наших подсчетах не учитывалось обложение неземледельческих и
рыночных доходов, весьма существенно влиявших на размер сельскохозяйственного,
а следовательно, и других налогов. Нет необходимости доказывать, что для
подавляющего большинства единоличных хозяйств изъятие в виде налогов более
половины годового дохода означало быстрое разорение.
Дополнительным средством давления на единоличников нередко служили
установленные законом сроки уплаты налогов. Здесь также существовал
«классовый подход». «Кулаки», платившие больше всех, должны были также платить
раньше всех и притом всю сумму сразу, тогда как остальные хозяйства вносили
сельхозналог (а иногда и другие налоги) частями — в три-четыре срока с сентября
по декабрь. Но о том, что осенью придется платить сельхозналог, крестьянин хотя
бы знал заранее, сроки уплаты взносов по самообложению тоже были известны — они
устанавливались сельским сходом, а вот культсбор и единовременный налог
буквально сваливались ему как снег на голову.
Так, например, в конце ноября 1932 года, когда крестьяне уже заканчивали
выплачивать сельхозналог, был введен единовременный налог на единоличников,
который они были обязаны внести до 31 декабря того же года. Если учесть, что
для приведения в действие этого закона в такой огромной
стране требовалось определенное время, станет ясным, что крестьяне фактически
должны были немедленно выложить сумму, равную сельхозналогу или даже
превосходящую его. А уже 29 января следующего, 1933, года вышло постановление
о сборе на хозяйственное и культурное строительство, уплату которого колхозники
должны были закончить к 15 апреля, единоличники — к 1 апреля, а «кулаки» — к
15 февраля, то есть всего через две недели после постановления. Спрашивается:
чем объяснялась такая спешка? Ведь очевидно, что далеко не в каждом хозяйстве
имелись наличные деньги, необходимые для уплаты налога, и, казалось бы, в
интересах самого законодателя было дать крестьянину время эти деньги собрать.
Напрашивающийся ответ: сталинское правительство было озабочено не столько
получением денег, сколько стремлением поставить крестьянина в безвыходное
положение. Что же касается «кулаков», то постановление прямо рассчитано на то,
что эти хозяйства, только что уплатившие единовременный налог в размере двух
окладов сельхозналога, будут не в состоянии вновь заплатить столько же, тем
более в столь короткий срок. И что тогда? Тогда налог взыскивался
принудительно: имущество неплательщика описывалось, продавалось, а полученные
деньги шли на уплату налога и пени за просрочку платежа. Если это было
хозяйство рядового единоличника, то взыскание не могло быть обращено на
сельскохозяйственный живой и мертвый инвентарь, семена, жилые и хозяйственные
постройки, продовольствие, топливо и другое имущество — в количестве,
необходимом для семьи недоимщика и сохранения его хозяйства. Если же это был
«кулак», ему и его семье оставляли лишь «носильное зимнее и летнее платье,
обувь, белье и другие необходимые предметы домашнего обихода» (1932 г., № 410
б), то есть попросту выгоняли из дому с узелком «необходимых вещей». Впрочем, в
1934 году было принято постановление, почти уравнявшее в этом отношении простых
единоличников с «кулаками», с той лишь разницей, что первым все-таки оставляли
крышу над головой (№ 370). Но и это еще не все. За неуплату в срок налогов и
взносов по обязательному окладному страхованию можно было привлечь к уголовной
ответственности по статье 60 УК РСФСР вплоть до лишения свободы или
принудительных работ на срок до одного года или штрафа в пределах
десятикратного (!) размера причитающихся платежей.
Если же хозяйству максимальным напряжением сил все-таки удавалось
«выкрутиться», то это усилие, конечно, не проходило для него бесследно: каждый
новый такой удар приближал час разорения. Тем более что обязанности
единоличников перед государством далеко не ограничивались уплатой налогов. Они
должны были почти бесплатно сдавать государству значительную часть своей
продукции и уж просто бесплатно отрабатывать так называемую «трудгужповинность»
(перевозить сено, зерно, строить и ремонтировать дороги), работать на
лесозаготовках. Все это приходилось делать и колхозникам, но у них почти всегда
были — пусть не особенно большие — преимущества перед единоличниками. В
сочетании с относительными послаблениями в налогообложении они во многом и
явились теми «преимуществами колхозной жизни», которые так быстро «убедили»
единоличника. И хотя эти преимущества со временем становились менее
существенными — с ростом налогов на хозяйства колхозников, заданий по поставкам
сельхозпродукции, обесценивавших трудодень, — для единоличников они
становились все более очевидными. А с другой стороны, и сами единоличники к
середине 30-х годов уже мало чем отличались от колхозников. Не осталось и следа
той вольной крестьянской жизни, которую так любовно описывал Никита Моргунок:
Земля в длину и в ширину
Кругом своя.
Посеешь бубочку одну,
И та — твоя.
И никого не спрашивай,
Себя лишь уважай —
Косить пошел — покашивай.
Поехал — поезжай.
и которую так жаль было менять на колхозную. Теперь единоличник был такой же
казенный человек, как колхозник. Он постоянно что-то платил и сдавал
государству: то мясо, то молоко, то шерсть, то зерно, то картошку, то еще
что-нибудь. И притом сдавал и даже сеял столько, сколько прикажут, и «ехал»
туда, куда прикажут. Так что вступление в колхоз уже не было для крестьянина
таким психологически трудным шагом, как это было в начале «сплошной
коллективизации». Тем более что другого выхода у него не оставалось: с
введением паспортной системы в конце 1932 года путь в город был для него
закрыт.
Однако и этот единственный выход — вступление в колхоз — был не у всех
единоличников. Постановлением ЦИК и СНК СССР от 13 ноября 1930 года было
запрещено принимать кулаков и «лишенцев» в кооперацию (№ 591). Их беспощадно
давили индивидуальным обложением, огромными «твердыми заданиями» по сдаче
сельхозпродуктов, дававшимися по нескольку раз в год, и тому подобными
«экономическими методами», обрекая на голодную смерть, толкая на воровство, с
теми последствиями, которые вытекали из знаменитого «закона о пяти колосках»
19,
но в колхоз не принимали. Не противоречит ли это мнению, что налоговая политика
по отношению к единоличникам была той дубинкой, с помощью которой их в 1931 —
1935 годах загнали в колхозы? Думается, что нет. Напротив, индивидуальное
обложение сыграло здесь особую и весьма важную роль. Обрушиваясь время от
времени на отдельные хозяйства, оно держало в постоянном страхе всех. Как
дамоклов меч оно висело над каждым единоличником, служа постоянным напоминанием
о главном «преимуществе» колхозной жизни: она гарантировала от индивидуального
обложения. И для того, чтобы выполнять эту роль, оно должно было быть страшным и
неумолимым, как стихийное бедствие.
Так к 1936 году без «перегибов» и без «головокружения от успехов», хотя и вполне
успешно, коллективизация была «в основном» завершена. Впрочем, и после этого те
немногие хозяйства, которые еще оставались за пределами колхозов, не были
обойдены вниманием правительства. В частности, в 1938 году был введен налог на
лошадей единоличников, размер которого в этом году составил в среднем на
хозяйство огромную сумму в 496 рублей. В результате более ста тысяч единоличных
хозяйств потеряли лошадей или вообще прекратили свое существование (Г. JI.
Марьяхин, стр. 191). «Экономические методы» вновь продемонстрировали свою
эффективность.
Буртина Е. Коллективизация без «перегибов»: налоговая политика в деревне
1930-1935 гг. // Октябрь. 1990. № 2. С. 159-174.
1 В статье использованы, главным образом. совместные постановления
Центрального Исполнительного Комитета (ЦИК) и Совета Народных Комиссаров (СНК)
СССР. Большинство из них подписаны Председателем ЦИК М.И.Калининым, Секретарем
ЦИК А.С.Енукидзе, Председателем СНК В.М.Молотовым или одним из его заместителей
— В.В.Куйбышевым и Я.Э.Рудзутаком. Совместные постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б)
подписывались В. М.Молотовым и И.В.Сталиным.
2 Ссылки на это издание даются в тексте. Поскольку все использованные
постановления помещены в I отделении «Собрания»,указывается только год, если он
неясен из контекста, и порядковый номер постановления.
3 До 1930 года окладный год считался с 1 октября текущего по 1 октября
следующего года.
4 Налог исчислялся по следующим ставкам: с первых 20 руб. дохода на едока
взималось по 2 коп. с каждого рубля: с излишков сверх 20 до 30 руб.— по 3 коп. с
рубля, до 40 руб.—по 5 коп., до 50 руб.—по 10 коп., до 60 руб.— по 15 коп. с
рубля и т. д. (1927, № 30). 11. «Октябрь» № 2
5 Остаток после вычета 20 руб. на каждого едока облагался по таким ставкам: с
первых 25 руб. взималось по 4 коп. с каждого рубля. с излишков сверх 25 до 100
руб. — по 7 коп. с рубля, до 150 руб.— по 10 коп., до 200 руб. -по 15 коп. и т.
д. (1928. № 212).
6 Необлагаемый минимум, то есть предельный размер годового дохода, при
котором хозяйство обязательно освобождается от налога, в годы, предшествующие
коллективизации, постоянно возрастал. В 1930 г. он был сохранен на уровне 1929
г. и составил: при 1 — 2 едоках в хозяйстве — 110 руб., при 3 — 4 едоках — 130
руб., при 5 и более — 150 руб. В 1930 г. было разрешено облагать налогом
хозяйства крестьян, лишенных избирательных прав, даже в том случае, если их
годовой доход был ниже необлагаемого минимума.
7 Для хозяйств, облагаемых в индивидуальном порядке, были установлены
следующие ставки: с первых 500 рублей годового дохода взималось по 20 коп. с
каждого рубля; с излишка сверх 500 до 700 рублей— по 30 коп. с рубля, от 700 до
1000— по 40 коп. и т.д.
8 Форма хозяйственных заготовок сельхозпродукции на основе договоров,
заключаемых госорганами с крестьянами
9 Здесь и далее денежные суммы округляются до полных рублей.
10 В 1933г. был отменен прежний порядок исчисления налога с необобществленных
доходов колхозников, Теперь ставки налога устанавливались для них
республиканскими, краевыми и областными органами власти в пределах от 15 до 30
руб. Для колхозников с доходом от подсобного хозяйства до 300 руб. в год (то
есть, по-видимому, для большинства) это означало повышение налога.
11 Предупреждение это полностью противоречило другим статьям раздела, но было
необходимо, чтобы держать в страхе местное руководство.
12 Цифра эта, очевидно, значительно занижена. Сталин в беседе с Черчиллем
говорил о 10 миллионах сосланных кулаков, имея в виду, по-видимому, и их семьи
(«Правда»,1989,30 октября)
13 Статья 66 предусматривала скидки по налогу для семей, имеющих трех и более
нетрудоспособных членов.
14 Действовало и в 192S—1929 годах.
15 Законом устанавливался лишь предельный размер самообложения согласно
дополнению к постановлению 1927 года, общий размер самообложения в каждом
селении не должен был превышать 35% от общей суммы сельхозналога со всех
хозяйств данного селения в данном окладном году (1928, 29); постановлением 30
года разрешалось собирать самообложение в сумме, не превышающей 50, а в особых
случаях — 100% общей суммы сельхозналога.
16 В действительности ему пришлось бы заплатить больше: обязательному
страхованию подлежал также дом и другое имущество.
17 В этом случае мы для простоты игнорируем то обстоятельство, что ставки
самообложения и единовременного налога устанав¬ливались в процентном отношении к
окладу сельхозналога текущего года, а культсбор — прошедшего.
18 К сожалению, по отношению к крестьянам, облагавшимся в индивидуальном
порядке, это — в пределах данной статьи — невозможно, как уже говорилось, оно не
регламентировалось законом.
19 Напомню читателям те статьи этого закона, из-за которых он получил такое
название: «Применять в качестве меры судебной репрессии за хищение (воровство)
колхозного и кооперативного имущества высшую меру социальной защиты — расстрел с
конфискацией всего имущества и с заменой при смягчающих обстоятельствах лишением
свободы на срок не ниже 10 лет с конфискацией всего имущества. Не применять
амнистии к преступникам, осужденным по делам о хищении колхозного и
кооперативного имущества» (1932, № 360). Какая-либо дифференциация наказаний в
зависимости от размеров хищений не предусматривалась.